Андерсон, Анна.html



Анастасия Чайковская
Anastasia Manahan, Анна Андерсон
Дата рождения:	прибл. 22 декабря, 1896
Место рождения:	прибл. Померания, Восточная Пруссия
Дата смерти:	4 февраля 1984
Место смерти:	Шарлоттсвилль, Вирджиния, США

Анастасия Чайковская (в замужестве — Манахан), более известная как Анна Андерсон^{[1] [2]} (дата рождения неизвестна, умерла 4 февраля 1984 года в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, США) — одна из наиболее известных женщин, выдававших себя за Великую княжну Анастасию, дочь последнего российского императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны.^[3], которая родилась 5 июня 1901 года и, по общепринятому мнению, была расстреляна вместе со своей семьёй 17 июля 1918 года большевиками в Екатеринбурге. По одной из версий, в действительности Анна Андерсон являлась Франциской Шанцковской, рабочей берлинского завода, выпускавшего взрывчатые вещества.^{[4] [5] [6]} Её генетическую близость к семье Шанцковских подтвердили два независимых друг от друга теста ДНК, произведённые после её смерти.

править Смерть княжны

Основная статья: Расстрел царской семьи

17-летняя Великая княжна Анастасия Николаевна, согласно общепринятой версии, была расстреляна вместе со своей семьёй утром 17 июля 1918 года в подвале в Доме Ипатьева в Екатеринбурге. Её смерть была проверена и засвидетельствована очевидцами.^[7] Например, Яков Юровский, чекист и один из главных участников расстрела, утверждал, что вся семья и окружение, включая Анастасию, были убиты.^{[8] [9]} Но существуют показания свидетелей, засвидетельствовавших спасение юной княжны, среди них мужчина, проживавший напротив дома Ипатьева и утверждавший, что княжна убежала и спряталась в соседнем доме. ^[10][11] Однако никаких доказательств, способных подтвердить или оспорить это утверждение, не существует.

править Биография

править Первое появление

'Fräulein Unbekannt' в 1922 году.

Первое упоминание Анны Андерсон в связи с историей «спасшейся княжны Анастасии» относится к ночи 17 февраля 1920 года, когда неизвестная женщина пыталась покончить с собой, бросившись в воду с Бендлерского моста в Берлине. Дежуривший неподалеку полицейский сумел спасти неизвестную, после чего она была доставлена в ближайший полицейский участок. Позже она объяснила, что прибыла в Берлин, чтобы разыскать свою «тётю» принцессу Ирен, сестру царицы Александры, но, попав во дворец, подверглась унижению, поскольку её не только не узнал никто из «родственников», но, вдобавок, и осудили, узнав о наличии у неё внебрачного ребенка. Пытаясь скрыться от позора, женщина, якобы, и предприняла попытку суицида.

Великая княгиня Ольга Александровна позже так прокомментировала эту историю:

Попытка самоубийства — единственный факт в этой истории, установленный с полной очевидностью.[12]

Полицейские составили опись одежды женщины — «чёрные чулки, чёрные высокие ботинки, чёрная юбка, грубое платье без инициалов, блуза и большой платок». Ни документов, ни каких-либо бумаг, которые могли бы помочь в установлении её личности, у неизвестной не оказалось. На вопросы она не отвечала, как будто не слыша их. Полицейские сошлись в том, что перед ними сумасшедшая, и неизвестную доставили в Елизаветинскую больницу для бедных.

В протоколе медицинского осмотра указано, что пациентка «склонна к сильным приступам меланхолии» и серьёзно истощена (её вес составлял в то время 54 кг). Потому, во избежание новых попыток самоубийства, было рекомендовано доставить её в психиатрическую клинику в Дальдорфе.

Молодая женщина, по свидетельствам врачей в приюте, имела на спине с полдюжины огнестрельных ран, кроме того, на затылке у неё был шрам в форме звезды (врачи предположили, что это и привело к её первоначальной потери памяти)^[13]. Предполагалось также, что женщина, возможно, является «русской беженкой», что следовало из её восточного акцента.

править Идентификация с членом русского императорского дома

В Дальдорфе неизвестная провела полтора года. Её имя так и не удалось установить, потому в документах она обозначалась как «фройляйн Унбекант» (нем. Fräulein Unbekannt, «неизвестная»). По утверждению одной из сиделок, больная понимала вопросы, обращённые к ней по-русски, но отвечать не могла, что впоследствии дало возможность предположить, что её родным языком был какой-то славянский, скорее всего — польский^[14].

Известно, что девушка страдала меланхолией и вялостью, могла часами лежать в постели, уткнувшись лицом в покрывало, не отвечая на вопросы, но потом оживлялась (это происходило в основном по вечерам) и разговаривала с сёстрами и другими пациентками. Читала газеты и книги — все на немецком языке. Персонал сходился в том, что пациентка довольно образованна.

Стоит отметить также её полное нежелание фотографироваться, по свидетельствам очевидцев, «её чуть ли не силой приходилось усаживать перед камерой».^[15]

Толчком к созданию образа самозванки послужила соседка Андерсон по больничной палате, прачка (по другим источникам — швея) Мария Пойтерт, страдавшая, как считается, манией преследования. Ей постоянно казалось, что «за ней подсматривают и её обирают». Также госпожа Пойтерт рассказывала о себе, что будучи портнихой, поставляла платья фрейлинам Российского императорского двора.

23 октября 1921 года одна из сестёр принесла в палату свежий номер «Берлинской иллюстрированной газеты» с фотографией царской семьи и броским заголовком «Одна из царских дочерей жива?». По словам Марии Пойтерт, её заинтриговало видимое сходство между неизвестной и лицами на фотографии, но та в ответ на все вопросы лишь прошептала «Молчи!»^[16].

править Первые попытки установить личность

Баронесса Иза Буксгевден (справа) и графиня Анастасия Гендрикова

22 января 1922 года Мария Пойтерт выписывается из клиники, но, оставшись в твёрдом убеждении, что под видом фройляйн Унбекант скрывается одна из царских дочерей, начинает искать доказательства.^[17] 5 марта 1922 года она встречается во дворе Берлинской православной церкви с бывшим капитаном императорского кирасирского полка М. Н. Швабе и рассказывает ему о своих подозрениях. Ей удается уговорить капитана посетить неизвестную в клинике и постараться установить её подлинную личность.^[15]

8 марта 1922 года М. Н. Швабе в сопровождении своего друга инженера Айнике посетил в Дальдорфе неизвестную и показал ей фотографии вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. По воспоминаниям самого капитана,

...больная ответила, что эта дама ей не знакома...[15]

По словам самой Анны Андерсон, ситуация выглядела совершенно иначе.

...Кто-то из русских эмигрантов принес мне портрет бабушки. Это было первый раз, когда я позабыла всякую осторожность, увидев фотографию, я вскричала: «Это моя бабушка!»...[15]

Так или иначе, капитан Швабе остаётся в сомнении. Для того, чтобы избежать возможной ошибки, он уговаривает госпожу Зинаиду Толстую, а также её дочь, капитана кавалерии Андреевского и хирурга Винеке посетить вместе с ним неизвестную ещё раз. Опять же, по воспоминаниям М. Н. Швабе, госпожа Толстая и её дочь долго разговаривали с больной, показывали ей какие-то иконки, и шептали на ухо какие-то имена. Больная не отвечала, но была взволнована до слёз. Рассмотреть её также не удалось, она упорно закрывала одеялом лицо. М. Н. Швабе вспоминал, что Андреевский назвал больную «Ваша Светлость» и это, видимо, произвело на неё особое впечатление. Так и не добившись ни слова, посетители ушли, причём госпожа Толстая и её дочь были убеждены, что перед ними Великая Княжна Татьяна.

Великая княжна Татьяна Николаевна

Новость эта молниеносно распространилась среди русских эмигрантов, и 12 марта 1922 г. больную посещает баронесса София (Иза) Буксгевден. Её мнение считается особенно важным, так как она была одной из последних, кому довелось встретиться с семьёй низложенного царя. Баронесса рассталась с Романовыми буквально за полтора месяца до расстрела.

Сама Анна Андерсон вспоминает об этом и последующих визитах более чем сдержанно:

...с этих пор стали часто бывать русские эмигранты; я даже не всегда знала, кто они такие...[15]

Сама баронесса вспоминала, что незнакомка проявляла обычную для неё робость и недоверие, отмалчиваясь в ответ на вопросы, пытаясь лишь закрыть лицо руками и одеялом.

Баронесса, убеждённая что перед ней Великая княжна Татьяна, страдающая амнезией от шока и перенесённых бедствий, попыталась оживить её память, показывая больной иконку с датами правления Романовых (эту иконку подарила ей императрица в присутствии Великой княжны Татьяны). Мария Пойтерт в свою очередь принесла фотографию царской семьи, и энергично указывая пальцем на императрицу требовала ответа на вопрос: «Это мама, правда?», и в качестве последней попытки вложила незнакомке в руки Новый Завет на русском языке, переплетённый в цвета российского флага.

Позднее, уговорив своих спутников удалиться, Иза Буксгевден обратилась к незнакомке по-английски, (язык этот Великая княжна Татьяна отлично знала) — и несмотря на то, что по-видимости, незнакомка не поняла ни слова, она наконец открыла лицо.

Заключение баронессы Буксгевден было категоричным:

Лоб и глаза её напомнили мне великую княжну Татьяну Николаевну, но стоило увидеть всё лицо, чтобы сходство перестало казаться столь разительным(...) Хотя верхней частью лица госпожа Чайковская отчасти похожа на великую княжну Татьяну, я всё-таки уверена, что это не она. Позже я узнала, что она выдает себя за Анастасию, но в ней нет абсолютно никакого внешнего сходства с великой княжной, никаких особенных черт, которые позволили бы всякому, близко знавшему Анастасию, убедиться в истинности ее слов.(...) Кстати, замечу, что великая княжна Анастасия едва ли знала с десяток немецких слов, и выговаривала их с неимоверным русским акцентом...[15]

править Признание

Следующим гостем больной была баронесса Мария фон Кляйст, жена бывшего полицмейстера. 22 марта 1922 года она добивается у больничного начальства разрешения поселить девушку у себя. К удивлению госпожи фон Кляйст, придя за незнакомкой, она увидела, что больная вырывает у себя волосы и у неё уже не хватает многих зубов.^[15] Потом Анна Андерсон объясняла это тем, что зубы всё равно шатались после удара прикладом в лицо, полученного в Екатеринбурге.

В течение нескольких дней она живёт у Кляйстов по адресу Неттельбекштрассе, 9. Так как незнакомка упорно не желала открывать своего имени (или не помнила его после перенесённого шока), барон и баронесса фон Кляйст предложили именовать её Анной; это имя и осталось за ней в истории.

Там же она, очевидно, проникшись к баронессе доверием, рассказывает, что у нее есть сын, оставшийся в Румынии и

ребёнка всегда можно будет узнать по белью с императорскими коронами и золотому медальону...[15]

Через два дня, видимо, приняв окончательное решение, фройляйн Анна делает сенсационное признание. Незнакомка в первый раз открыто назвала себя великой княжной Анастасией, младшей дочерью Николая II. Барон спросил её, каким образом она сумела спастись, на что последовал ответ:

Да, я была вместе со всеми в ночь убийства, и, когда началась резня, я спряталась за спиной моей сестры Татьяны, которая была убита выстрелом. Я же потеряла сознание от нескольких ударов. Когда я пришла в себя, то обнаружила, что нахожусь в доме какого-то солдата, спасшего меня. Кстати, в Румынию я отправилась с его женой, и, когда она умерла, решила пробираться в Германию в одиночку...[15]

Впрочем, в разговорах с Зинаидой Толстой, Анна добавила в свой рассказ новые подробности, и Артур фон Кляйст записал его со слов госпожи Толстой следующим образом:

2 августа нынешнего года женщина, называющая себя великой княжной Анастасией, рассказала ей, что её спас от смерти русский солдат Александр Чайковский. С его семьей (его матерью Марией, сестрой Верунечкой и братом Сергеем) Анастасия Николаевна приехала в Бухарест и оставалась там до 1920 года. От Чайковского она родила ребенка; мальчика, которому сейчас должно быть около трёх лет. У него как и у отца чёрные волосы, а глаза того же цвета, что у матери.(...) В 1920 году, когда Чайковский был убит в уличной перестрелке, она, не сказав никому ни слова, бежала из Бухареста и добралась до Берлина (...) Ребенок по её словам, остался у Чайковских, и она умоляла помочь найти его...[15]

Принцесса Гессенская Ирен, родная сестра императрицы Александры Федоровны

Размышляя над авторством этой истории, эмигрантский журналист Литовцев писал:

Кто же был её автором? Сама ли Ани или кто-нибудь из её камарильи? Была ли её биография просто-напросто ей внушена, или же хитроватая девица, смутно поняв, что привело её в этот уютный дом, что нужно для того, чтобы в нём укрепиться, пошла навстречу спросу и талантливо предложила необходимую историю? В точности это неизвестно. Вероятнее, что именно Ани, обладавшая богатым воображением неврастенички, сама придумала свою биографию, черта за чертой. И кто знает: может быть, в конце концов, сама в неё поверила...[18]

Ему вторила герцогиня Лейхтенбергская, познакомившаяся с Анной Андерсон в 1927 году.

Она была очень хитрой. Однажды её спрашивали: «Помните - у вас на камине стояла фарфоровая собачка?» и на следующий день она говорила очередному посетителю: "Помню, у нас на камине стояла фарфоровая собачка."[19]

Согласно Грегу Кингу (англ. Greg King) и Пенни Уилсон (англ. Penny Wilson), авторам книги «Судьба Романовых» (англ. The Fate of the Romanovs), сегодня имена 10 человек, которые расстреливали Романовых, плюс имена охранников дома Ипатьева, установлены. ^[20] Никто из них не носил фамилию Чайковский, вопреки утверждениям Анны Андерсон ^[21] Никаких доказательств существования людей, которых она объявила своими спасителями, найдено не было.

править Доктор Грунберг. Последующие попытки установить личность

Через несколько дней Анна, не попрощавшись, уходит от Кляйстов. Её принимает у себя Мария Пойтерт, но через несколько дней, повздорив с хозяйкой из-за статьи о ней в газете «Local Anzeiger», Анна оказывается на лестнице. На несколько дней её приютили соседи.

Затем её встречает на улице инженер Айнеке, засыпает вопросами, но ответов не получает. Барон и баронесса фон Кляйст не желают вновь поселить у себя неизвестную, по одним источникам — убедившись в её самозванстве, по другим — измучившись с больной, обладавшей скверным характером.^[17]

Так или иначе, на несколько дней её берет к себе инженер Айнеке, и вскоре, встретившись с советником Гэбелем, служащим префектуры в Бреслау, он рассказывает ему о девушке. Гэбель, видимо тронутый бедственным положением неизвестной, уговаривает одного из своих друзей — доктора Грунберга, инспектора полиции, приютить Анну.

Доктор Грунберг, как он рассказывает в своих воспоминаниях, согласовав свои действия с советником, решает предпринять шаги для официального установления личности неизвестной. Противники Анны Андерсон видят в этом прямой намёк, что германское правительство решило «натаскать» самозванку на роль великой княжны и затем использовать в неких политических целях. Однако следующие события скорее говорят против такого предположения.^[17]

Итак, доктор Грунберг уговаривает прусскую принцессу Ирен, родную сестру императрицы Александры Федоровны, приехать под вымышленным именем в своё поместье. Анна Андерсон была отнюдь не рада этому визиту. Как она затем объясняла, её раздражил сам факт обмана. Выдержка из воспоминаний доктора Грунберга гласит:

Во время ужина мы усадили Анастасию напротив её высочества, с тем чтобы принцесса могла хорошенько рассмотреть её. (Следует, правда, отметить, что принцесса в последний раз видела императорскую фамилию около десяти лет назад.) После ужина Анастасия удалилась в свою комнату; принцесса последовала за ней в надежде побеседовать наедине и отметить какую-нибудь знакомую ей характерную черту. Но Анастасия в этот вечер чувствовала себя очень плохо и была — не более, впрочем, чем обычно — не расположена к разговорам: она повернулась спиной к принцессе и не отвечала ей ни слова. Поведение её тем более необъяснимо, что она узнала принцессу с первого взгляда: на следующее утро она сказала нам, что вчерашняя посетительница была «её тетя Ирен».[15]

Сама принцесса вспоминала эту историю несколько иначе:

В конце августа 1922 года, по просьбе советника Гэбеля и инспектора полиции доктора Грунберга, я согласилась приехать в Берлин, чтобы повидать загадочную женщину, называющую себя моей племянницей Анастасией. Доктор Грунберг доставил меня и госпожу Эрцен в свой деревенский дом под Берлином, где незнакомка жила под именем «мадемуазель Энни». (...) Я убедилась тотчас же, что это не могла быть одна из моих племянниц: хотя я не видела их в течение девяти лет, но что-то характерное в чертах лица (расположение глаз, форма ушей и т.д.) не могло измениться настолько. На первый взгляд, незнакомка была немного похожа на великую княжну Татьяну... К великому разочарованию четы Грунберг, столь расположенной к незнакомке, я покинула их дом в твёрдом убеждении, что это не моя племянница, я не питала никаких иллюзий на сей счет... .[15]

Позже, вспоминая по рассказам госпожи фон Ратлеф об этих первых встречах, великая княгиня Ольга Александровна удивлялась тому, что Анна Андерсон не попыталась в Бухаресте обратиться за помощью к двоюродной сестре Александры Федоровны, румынской королеве Марии, а предпочла долгое и достаточно для себя рискованное путешествие в Берлин.

В 1918 или 1919 году королева Мария узнала бы её немедля (...) Марию невозможно было ничем шокировать, и моя племянница прекрасно была об этом осведомлена. Моя племянница знала бы, что состояние, подобное нынешнему, привело бы в шок принцессу Ирен.[22]

Сын принцессы Ирен, принц Сигизмунд, позже отправил Анне список вопросов, на которые, по его утверждению, только Анастасия могла дать правильные ответы. Считается, что женщина безошибочно ответила на все вопросы.^[23]

править Гарриет фон Ратлеф

Госпожа Гарриет фон Ратлеф-Кайльманн

В конце концов, доктор Грунберг также слагает с себя заботы о больной (по версии противников тождества — окончательно убедившись в её самозванстве и потеряв всякий интерес; с противоположной точки зрения — выбившись из сил, ухаживая за психически больной женщиной с тяжёлым характером).

Сам он в письме советнику Бергу излагает свои выводы касательно «дела Анастасии» искренне и очень просто:

В своих размышлениях я дошёл до мёртвой точки. Анастасия ни в коем случае не авантюристка. Мне представляется, что бедняжка просто сошла с ума и вообразила себя дочерью русского императора...[15]

Советник Берг предложил поручить Анну заботам госпожи фон Ратлеф, прибалтийской немки по происхождению, писательнице и скульптору. Как оказалось позже, выбор был исключительно удачным. Госпожа фон Ратлеф на много лет превратилась в подругу, сиделку и самую преданную сторонницу Анны Андерсон.

Вместе с ней больную костным туберкулезом Анну опекает и лечит профессор Руднев. По его собственным рассказам, в бытность свою в Петербурге 28 июля 1914 года он вместе с другом проходил через Дворцовую площадь и откуда-то сверху на них посыпались бумажные шарики, которые бросали шаловливые Татьяна и Анастасия.

Воспоминание было настолько красочным, что Руднев не преминул поинтересоваться у Анны Андерсон, чем она занималась в тот день, на что получил исчерпывающий ответ: «Мы с сестрой шалили и бросали в прохожих бумажными шариками!»…^[24] Опять же, противники тождества задаются вопросом, насколько чист был эксперимент и не рассказывал ли доктор Руднев о пресловутых шариках в присутствии больной ранее. Удивительным также они полагают, что день объявления Первой мировой войны не запомнился Анне Андерсон ничем иным кроме шариков, «случайно» столь заинтересовавших доктора.^[25]

Сама госпожа фон Ратлеф так вспоминает о своих первых впечатлениях:

Движения её, осанка, манеры выдавали в ней даму высшего света. Таковы мои первые впечатления. Но что поразило меня более всего, так это сходство молодой женщины с вдовствующей императрицей. Говорила она по-немецки, но с явственным русским акцентом, и когда я обращалась к ней по-русски, она вполне понимала меня, ибо, хотя она отвечала по-немецки, её реплики были точны (...) Любой прямой вопрос её пугал; она замыкалась в себе. Её нелегко было вызвать на разговор, но затем уже следовало стараться не помешать ей, прерывая замечаниями. Если предмет беседы был ей интересен, она говорила вполне охотно. Так было почти всегда, когда речь заходила о её детских годах: жизнь вместе с родителями, братом и сёстрами, кажется, единственное, что её интересовало, воспоминания переполняли её в эти моменты... Она умела быть признательной за доброту и дружбу, которую ей выказывали. От всей её натуры веяло благородством и достоинством, которые притягивали всех, кто знакомился с ней...[24]

Противники же тождества Анны Андерсон и великой княжны задаются вопросом — почему столь явные признаки не бросились в глаза никому, кроме госпожи фон Ратлеф.

править Алексей Волков, бывший камердинер императрицы

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна

Приблизительно в это время сведения о неизвестной, выдающей себя за великую княжну Анастасию, просачиваются в прессу и доходят до Копенгагена, где безвыездно проживает вдовствующая императрица Мария Федоровна. Датский посланник в Берлине г-н Зале по приказу датского короля становится посредником между госпожой фон Ратлеф и датским королевским двором.

Как показывают письма Марии Фёдоровны, она с достаточной осторожностью относилась к «признаниям» Анны Андерсон, и всё же решила не пренебрегать шансом, как бы мал он ни был. Потому в Берлин по её поручению отправляется Алексей Волков, бывший камердинер Александры Фёдоровны, единственный, кому удалось вырваться из Екатеринбурга. Свидетельство бывшего слуги трудно переоценить — он был одним из последних, видевших Анастасию Николаевну.

Сохранилось три отчёта о встречах Алексея Волкова с неизвестной. Первый из них, самый краткий по объёму, принадлежит советнику Бергу. Он пишет следующее:

Я в деталях помню, как госпожа Чайковская встретилась у меня с бывшим слугой императорского двора. Волков говорил только по-русски, и поэтому я не слишком могу судить, о чём шла речь. Сначала он держался чрезвычайно холодно и даже с некоторой подозрительностью, но на следующий день, кажется, переменил мнение, ибо сделался отменно вежлив и был тронут до слёз, когда пришло время отъезда...[15]

В конечном итоге, заключает Берг, Алексей Волков во всеуслышание объявил, что «не может утверждать, что перед ним не великая княжна!».

Второй, наиболее многословный, принадлежит перу госпожи фон Ратлеф. Рассказав о том, что в первый день Волков держался отчуждённо и холодно, не желая смириться с фактом, что дочь его государя не желает объясняться по-русски. Г-жа Андерсон платила ему в ответ холодностью и отчуждённостью, как память отказывала больной, и в течение первого дня она мучительно пыталась вспомнить имя сидящего перед ней человека. Она рассказывает, как постепенно началось их сближение. По словам госпожи фон Ратлеф, Анна Андерсон с подачи старого слуги легко вспомнила имя матроса, приставленного денщиком к её брату (Нагорный) и ещё одного, присматривавшего за детьми (Деревенко). Вспомнила расположение дворцовых покоев, и в конечном итоге

Он несколько раз поцеловал ей руку. Совершенно растроганный, сказал «Всё будет хорошо!» и медленно вышел из комнаты. В дверях он обернулся ещё раз: слёзы катились по его щекам. Я вышла проводить его, и он сказал мне: «Постарайтесь понять моей положение! Если я скажу, что это она, теперь после того, как другие столько раз говорили обратное, меня сочтут сумасшедшим». Я далека от того, чтобы осуждать кого-то, но один смелый голос был бы куда полезнее для больной, чем все намеки и робкие подтверждения, выслушивать которые был, видно, наш удел. ..[15]

И наконец, стоит привести выдержку из отчёта самого Алексея Волкова, представленного им вдовствующей императрице Марии Федоровне:

До госпожи Чайковской я добрался не без труда. В моё первое посещение мне не позволили говорить с ней, и я принуждён был удовольствоваться тем, что рассматривал её из окна; впрочем, даже этого мне было достаточно, чтобы убедиться, что эта женщина не имеет ничего общего с покойной великой княжной Анастасией Николаевной. Я решил всё же довести дело до конца и попросил о ещё одной встрече с нею. Мы увиделись на следующий день, Я спросил её, узнает ли она меня; она ответила, что нет. Я задал ей еще множество вопросов; ответы были столь же неутвердительны. Поведение людей, окружающих госпожу Чайковскую, показалось мне довольно подозрительным. Они беспрестанно вмешивались в разговор, отвечали иногда за неё и объясняли всякую ошибку плохим самочувствием моей собеседницы. Ещё раз должен подтвердить, и самым категоричным образом, что госпожа Чайковская не имеет никакого отношения к великой княжне Анастасии Николаевне. Если ей и известны какие-то факты из жизни императорской фамилии, то она почерпнула их исключительно из книг; к тому же её знакомство с предметом выглядит весьма поверхностным. Это моё замечание потверждается тем, что она ни разу не упомянула какой-нибудь детали, кроме тех, о которых писала пресса...[15]

править Дальнейшие встречи. 1925 год

править Пьер Жийяр и Чарльз Сидней Гиббс

Пьер Жийяр, француз, воспитатель императорских детей, был одним из немногих, сумевших уехать из Екатеринбурга до начала резни. Как вспоминал он сам, его участие в деле Анны Андерсон началось с письма, присланного его жене великой княгиней Ольгой Александровной.

Мы все просим вас, — писала она, — не теряя времени поехать в Берлин вместе с господином Жийяром, чтобы увидеть эту несчастную. А если вдруг это, и впрямь, окажется наша малышка! Одному Богу известно! И представьте себе: если это она, там одна, в нищете, если все это правда... Какой кошмар! Умоляю вас, умоляю вас, отправляйтесь как можно скорее. (...) Самое ужасное, что она говорит, что одна из её тетушек — она не помнит, кто именно — называла ее Schwibs. Да поможет вам Бог. Обнимаю вас от всего сердца. P.S. Если это действительно она, телеграфируйте мне, я приеду тотчас...[15]

Как признавался господин Жийяр, это письмо скорее повергло его в смятение, чем обрадовало, однако в тот же день, 25 июля, он сел в берлинский поезд и на следующий день остановился в датском посольстве у господина Зале.

В это время Анна Андерсон чувствовала себя очень плохо. Костный туберкулез продолжал прогрессировать, и она вынуждена была отправиться в Мариинскую больницу в Берлине, где ей сделали операцию на локтевом суставе левой руки. Больную сильно лихорадило, левая рука почти отнялась. Именно в таком положении застал её Пьер Жийяр.

Пьер Жийяр со своими воспитанницами — Татьяной и Ольгой

О дальнейшем он вспоминал следующим образом:

Опускались сумерки. Госпожа Чайковская (...) лежала в постели и выглядела совершенно обессилевшей, её лихорадило. Я задал ей по-немецки несколько вопросов, на которые она отвечала невнятными восклицаниями. В полном молчании мы с необычайным внимание вглядывались в это лицо в тщетной надежде отыскать хоть какое-то сходство со столь дорогим для нас прежде существом. Большой, излишне вздернутый нос, широкий рот, припухшие полные губы — ничего общего с великой княжной: у моей ученицы был прямой короткий нос, небольшой рот и тонкие губы. Ни форма ушей, ни характерный взгляд, ни голос — ничего не оставляло надежды. Словом, не считая цвета глаз, мы не увидели ни единой черты, которая заставила бы нас поверить, что перед нами великая княжна Анастасия — эта женщина была нам абсолютно незнакома...[15]

Господин Жийяр всё же решил довести опыт до конца и пришел к Анне Андерсон ещё раз, на следующее утро, когда лихорадка утихла и больная чувствовала себя много лучше. Но ничего не изменилось: точно так же он не смог добиться вразумительных ответов ни на один свой вопрос, и в конце концов, указал на свою жену, спросил, знает ли она, кто это. Анна Андерсон, помолчав некоторое время, с сомнением заметила, что это «младшая сестра её отца» («es ist meine Vaters jungste Schwester») — таким образом, приняв мадам Жийяр за великую княгиню Ольгу. Сам господин Жийяр сделал из этого вывод, что больной было ранее сказано, что к ней приедет великая княгиня, и «узнавание» было основано на этом факте.

Госпожа фон Ратлеф, неотлучно находившаяся при больной, сразу же возразила, что та плохо себя чувствует, её лихорадит, и в таком положении трудно надеяться на точный ответ. Возражения Жийяра о внешнем несходстве Андерсон и Анастасии были отметены на том основании, что больная получила в Екатеринбурге жестокие удары прикладом в лицо — доказательством тому было отсутствие многих передних зубов.

По воспоминаниям Пьяра Жийяра, подобные возражения его не убеждали, но смущало произвище Schwibs, интимное, домашнее, о котором мало кто знал. Он решил остаться ещё на какое-то время, чтобы выяснить все до конца.

А госпожа фон Ратлеф, также указывая на то, что при первом визите больная не сумела узнать своих гостей, тем не менее уверяла, будто мадам Жийяр обратила внимание на ноги Андерсон и впервые заметила искривлённый большой палец (лат. hallux valgus — поперечное плоскостопие), довольно редко встречающийся у молодых женщин, на основе которого сторонники тождества Анны Андерсон и Анастасии до сих пор основывают свое предположение. Также она говорила, что Андерсон сумела вспомнить Пьера Жийяра уже после его ухода, и во время второго свидания осведомилась, почему он сбрил бороду, на что получила ответ, что это было сделано специально, чтобы не быть узнанным большевиками.

Чарльз Сидней Гиббс, учитель наследника

Далее в своих воспоминаниях Гарриет фон Ратлеф горько упрекает господина Жийяра за излишнюю прямолинейность и прямые сомнения — и то и другое заставило больную в разговоре с ним лишь замкнуться в себе, и в конечном итоге ответить:

Неужели вы полагаете, что вы сами с лёгкостью вспоминали бы прошлое, когда бы вас на три четверти убили?..[15]

Но если Жийяр на этом этапе достаточно осторожен, то Сидней Гиббс, воспитатель цесаревича выразился куда прямолинейней:

Если это — Анастасия, то я — китаец![26]

Позднее он также писал:

В ней нет ни малейшего сходства с великой княжной Анастасией, каковой я её помню... У меня нет сомнений — это самозванка. [22]

править Александра Теглева и великая княгиня Ольга

Великая княгиня Ольга Александровна

Великая княгиня Ольга Александровна после неблагоприятных отчётов Жийяра и Волкова, находилась, как видно, в сомнении, и в одном из своих писем спрашивала совета у матери. Письмо великой княгини не сохранилось, однако известен ответ на него. Старая императрица была непреклонна:

Неужели ты думаешь, что будь она действительно моей внучкой, я хоть на день задержалась бы тут?[27]

И всё же великая княгиня решает выяснить всё до конца и садится на берлинский поезд. Она появляется в Мариинской больнице в октябре 1925 года. Её сопровождала Александра Теглева (Шура), бывшая нянька царских детей.

О визите последней сохранилась только запись госпожи фон Ратлеф, так что сопоставить с ней версию самой Теглевой не представляется возможным. Госпожа фон Ратлеф уверяла, что больная немедленно узнала «Шуру» и назвала её по имени, что слышали все стоящие вокруг. Также она взяла флакончик духов, вылила несколько капель Шуре на ладонь, и попросила протереть свой лоб, тем самым растрогав ту до слез.

Это был совершенно особенный жест, характерный только для великой княжны Анастасии Николаевны, она ужасно любила духи и иногда буквально «обливала ими свою Шуру», чтобы «та благоухала, как букет цветов...»..[15]

А увидев великую княгиню, Андерсон, по воспоминаниям госпожи фон Ратлеф, узнав её, сказала об этом вслух лишь позднее, в разговоре с посланником Зале. Затем она долго и с удовольствием говорила с великой княгиней, обсуждая с ней покои Зимнего дворца, детство и конечно же прозвище Schwibs, которое когда-то дала ей великая княгиня.

Ратлеф вспоминает также сцену перед отъездом и запомнившиеся ей слова:

Великая княгиня не раз говорила, что племянница её похожа скорее на великую княжну Татьяну. Господин и госпожа Жийяр разделяли её мнение. Великая княгиня призналась даже, что если бы ей сказали, что перед нею была именно Татьяна, она поверила бы этому не задумываясь. Перед отъездом она беседовала с датским послом: «Мой разум не позволяет мне поверить, что это Анастасия, но сердцем я чувствую, что это она. А поскольку я воспитана в религии, которая учит слушаь прежде всего доводы сердца, а не рассудка, я не в силах оставить это несчастное дитя...»[15]

Непосредственно воспоминания великой княгини Ольги Александровны гласят следующее:

<Когда я вошла в комнату>, женщина, лежавшая на постели спросила у сиделки: «Ist das die Tante?»(Это <моя> тетя), что повергло меня в полное смятение. В следующий миг я осознала, что после пяти лет проведенных в Германии, эта женщина конечно, должна была выучить немецкий язык, но позднее мне сообщили, что с самого начала, с момента когда её вытащили из канала, в тех редких случаях, когда ей хотелось поговорить с кем-либо, она использовала исключительно его. Я готова согласиться, что ужас, пережитый в юности мог заставить многое забыть, но мне не приходилось слышать, чтобы жестокое потрясение вложило в мозг то, чего не было там ранее. Мои племянницы совершенно не говорили по-немецки. Также госпожа Андерсон, видимо, не понимает ни английского, ни русского языков, на которых все четыре девочки говорили едва ли не с рождения. Французский они освоили позже, по-немецки в семье не говорили вовсе.(...) Летом 1916 года, когда мы